НОРВЕГИЯ, 22 ДЕКАБРЯ

Сегодня в Осло — день на шесть часов,
На Шпицбергене — ночь четыре месяца.
Чем меньше градусов до полюсов,
Тем непонятней нам природа бесится.

В Тронхейме снег и над Трумсё туман,
И в Финнмарке темно и нет просвета.
Короткий день уплыл за океан,
И все застыло в ожиданьи лета.

Когда в июне я вернусь сюда
Охотником за белыми ночами,
Норвегия, ты будешь, как всегда,
Под робкими, но теплыми лучами.

И пусть ты не поймешь моих стихов,
Норвегия, оставь в душе сомненья
Навязчивостью мыслей, снов и слов
На русском языке ночного бденья.

Но это будет завтра, а пока
Летят к тебе вслепую самолеты,
Вдыхая мерзнущие облака
И этой ночи тихие высоты.

                    Москва, 25.12.1995

ШПИЦБЕРГЕН

В Иерусалиме Заполярья,
В непроизносимом Лонгйербюене,
Где не пахнет дым привычной гарью
И раз в день летают самолеты,
Я не мог поверить, что когда-либо
Горячо подругами целуем был,
Я не мог представить, что искали бы,
Если б затерялся в тех высотах.

Нереальностью происходящего,
Как скелетами от шахт заброшенных, 
Лезет прошлое из настоящего,
Подстрекаемо самой Природой.
Здесь не будет места церемониям —
Попросту съедят гостей непрошеных —
И смотрелся на холодном фоне я
Зверем неизвестной здесь породы.

Мысли, как меридианы, сходятся
И, как Солнце, вкруг Земли вращаются.
Завтра здесь, быть может, распогодится
И ослепнет взор от снега с небом;
Только день, пусть и четырехмесячный,
Слишком скоро — как и жизнь — кончается.
Не светлы и уж никак не вечны мы,
А живем ведь зрелищем — не хлебом.

Вижу мои годы как подарки, как
Некую отсрочку приговора,
Только каждым летом тянет в Арктику,
Где пронзает душу ветер с моря.
А придет мне время — и, как стаи те,
Унесусь в безбрежные просторы...
Съездите на Шпицберген — узнаете
Жизнь без вечера и смерть без горя.

                    Лонгйербюен, 27.06.1999

ОКТЯБРЬ В НИЦЦЕ

Октябрьский дождь заливает пальмы
	на Promenade des Anglais.
Таксист сдирает сто тридцать франков
	от аэропорта до города.
Гостиница "Рузвельт", пустые бульвары
	да галька на пляжах во мгле,
Миражи полнолуний любви — но это
	будет еще не скоро там.

Меню в ресторанах — не слишком искусный
	сюрприз — на моем языке,
Предполагающим вежливость тоном:
	"Désolé, но кухня закрыта", —
И снова зонтик, кромка воды,
	и нашепчут огни вдалеке,
Что все это — город, одежды, идеи —
	не сгинет, но будет забыто.

Серость во всем — в непрозрачных потоках
	с неба и с гор, в дыму,
В Средиземном море, по слухам, лазурном,
	в фасадах и в мрачных аллеях,
В котах и в деревьях, в киосках и в лифтах,
	в асфальте, — и потому
В словах и на лицах у горожан
	какая-то затхлость музея.

Дышат останками лета, читают газеты —
	в день по нескольку строк,
На старом базаре торгуют зверями
	да гильзой, бывшей патроном.
Бредут, по давней привычке, в церкви,
	но и, взглянув на Восток,
Увидишь не Мекку и не Медину,
	а только Монако с Ментоном.

Спит чужих курортных романов
	и ушедших поэтов страна,
Объятья тумана — уже не отпустят,
	но в эту минуту — так проще.
И как-то нежданно случилось: фонтаны
	в полночь на Place Massena
Напомнили мне, акварелью расплывшейся,
	старую Думскую площадь.

Так навевает грусть и прохладу
	неостановимый прибой,
И призрак бредет сквозь толпу, не спеша
	и не отвлекаясь на лица.
И, растворяясь в грязи листопада,
	ты забираешь с собой
То немногое, чем волновалась душа
	и чему уже не повториться.


             Октябрь 2000 — январь 2001

7 ДЕКАБРЯ

Серое утро последнего месяца тысячелетия:
Цифры — вернее сказать, произвол в них — зовут к неприязни;
Их сочетание напоминает о формах соцветия,
Но где Victoria Regia, бал правит слово "увязни".

За горизонтом согретых лугов в цвете мака и клевера
Наша бездарная местность, где разнообразье — в приливах,
Видится сплошь идеальным синонимом честности севера,
Но характерно, что зиждется честность на псах и на ксивах.

В этом приморском наследственно взбалмошном, злом городке, где
Коротки ночи, но дни — непременно короче, бесспорно
Предубеждение, вместо зеркал — миражи на проспекте,
Стиль мемуаров — "Сегодня... Вчера... Год назад..." — и, упорно

Веря в бессмыслицу символов, в сны да планет совпадения,
Клея штрихи в акростих, надиктованный якобы свыше,
Искоренив блажь порывов души воплем стадного гения,
Если потупят от серости взоры — то разве от мыши,

Знание даты — в каком-то году, но сегодня — развязки
Не добавляет теперь ни вопросов, ни снов, ни задора:
Хоть предсказанье погоды не так уж легко без подсказки,
Стены дождей безусловно податливей стен коридора.

Пламя свечи всех и дел, что сужает кольцо горизонта,
Страх перед вечностью больше не давит, а высвобождает;
Неторопливым потоком струится вода Ахеронта,
Чествуя, в целом, стремления тех, кто туда попадает.

                         Декабрь 2000 - апрель 2001

9:30 ПО КИЕВУ

Время замерзло, свалившись в сугроб на углу Фундуклеевской,
Годы, оттаяв, сползли под уклон по брусчатке у Пушкинской.
Город, в котором развилки дорог заставляли надеяться,
Выдержал вьюги — и окаменел, встав из образа сущностью.

Город утратил язык, имена — и былую насмешливость,
Стал несговорчив — хоть насквозь пропитана детством харизма —
Ложью воздал за доверие и, мимолетно потешив нас,
Сдал, незаметных, в объятия прежнего идеализма.

Время нырнуло в туннели метро под днепровскими кручами,
Время — трамваи, что не одолели Бульварно-Кудрявскую,
Время ржавеет и стонет опорами, прежде могучими,
Но и мосты не спасли: воды Леты затянуты ряскою.

Так и теперь, как всегда, заходя на посадку в Борисполе,
Видишь не столько распад, сколь весы — но чьи чаши суть прошлое:
Там, где цветут те же липы и то же поют снегири с полей,
Глаз ныне радуют не déjà vu, но — анафоры пошлые.

Впрочем, не нам, очевидно, судить. Торжество поколения,
Переоткрывшего в демосе — стадо, любовь — в демагогии,
Обозначая кому-то короны, кому-то стремления,
Служит, однако, законным финалом печальной дилогии.

Время! целитель иллюзий! Малиновый звон над Владимирским
Эхом в берлогах предместий, возведенных в званье "высотных"...
Точка на глобусе! как и когда ты путем ни иди мирским,
Нет ни кругов параллелей, ни, в общем, кругов поворотных.


                                    Март 2001

АМЕРИКАНСКИЕ АЛЛИТЕРАЦИИ

АМЕРИКА ГРЁЗ

Америка грёз и Америка яви,
Страна из мечты и страна на бегу,
Ты виделась мне не бездомным в канаве,
Но точно и не пикником на лугу.

Нет — мне не претит твоя псевдоулыбка,
Наивность твоя мне скорее мила.
Но что-то не так... где-то вкралась ошибка,
И мне не понять, что здесь за дела.

Ведь я до тебя видел многие страны,
Но ту мне увидеть еще предстоит,
Где б лопались от натяженья карманы —
И не хватало на внешний вид.

Доход эстетичен, искусство доходно,
И сколь обаятелен сей симбиоз:
В кино за пятёрку — и зри всенародно
Америку яви в Америке грёз!

Но надо, наверно, проехать полмира,
Дабы понять, как был прав коммунизм:
Искусство живёт в коммунальных квартирах,
Но умирает в Беверли-Хиллз.

Когда-нибудь смолкнут хвалебные оды,
И — если судьба мне до дней тех дожить —
Возьму чистый лист, чтобы гимном свободы
На ноты твои свой стих положить.

Пока же — Мадам Либерте обелиском
Над миром зевак ты надменно паришь,
И есть Нотр-Дам на холме в Сан-Франциско,
И ей не понять, что такое Париж.

                     Октябрь 1996 - май 1999
 

СВИДАНИЕ В НЬЮ-ЙОРКЕ

Рядом с Центром всемирной торговли,
Через улицу, старое кладбище.
Курсы акций, проблемы долгов ли,
Раб господень ты иль господин, —
Поднимаешь в холодном поту лицо,
Понимаешь, как же ты слаб еще,
Видишь: жизнь — переход через улицу,
И итог, как известно, один.

Убегая от давешней серости,
Перешли мы в обратную сторону,
Оставляя в холодной росе расти
Зелень трав среди серых могил.
И барахтались белки меж кронами,
И презрительно каркали вороны,
Светофорами красно-зелеными
Город желтого дьявола жил.

Но, наверно, мы так и не поняли,
Что ввиду невозвратности времени,
В молодые ли годы, на склоне ли,
Ставить палки в колеса себе же,
Прикрываясь парчой осторожности
С неприятием лишнего бремени —
Есть простая утрата возможности
Сделать мысли о кладбище реже.

И, уйдя в подземелье бесчувственно
(Хорошо, что не в землю пока еще),
Прочь от жизни законов искусственных,
В неизвестность (на час? до утра?),
Я забыл этот город движения
И торговое это ристалище,
Понимая: лишь в воображении
Будет выиграна жизни игра.

                        Апрель 1999

НЬЮ-ЙОРКСКАЯ ЭЛЕКТРИЧКА

Метропарк, Метачен, Эдисон, Нью-Брансвик — станции электрички по дороге из Нью-Йорка на Трентон.
Бровары, Квитневый, Дымерка — то же из Киева на Нежин.

Метропарк, Метачен, Эдисон, Нью-Брансвик,
Я сквозь них, они мимо меня ли...
На металл путей и рельсы странствий
Жизнь оседлую мы променяли.

Мне привычней самолет — пусть друг разлуки —
Но не всю ведь жизнь трансатлантически...
И на время — отдаемся на поруки
Поездам, гонимым электрически.

Раньше были — Бровары, Квитневый, Дымерка,
А теперь — Метачен, Эдисон, Нью-Брансвик.
Наше прошлое, конечно же, не вымерло,
Просто мы в нем — так уж вышло — иностранцы.

Что, однако, не меняет направления:
Сходства Запада с Востоком не предвидится,
Но и здесь дорога к станции стремления
Через лес ведет обманчиво-раскидистый.

Впрочем, сущность ностальгии — не в пространстве,
А во времени. И это неизбежно.
Потому-то, будь то Эдисон, Нью-Брансвик
Иль осенний броварской лесной валежник,

Не страны — необратимости пугаемся,
И, цепляясь за соломинку привычки,
В два конца берем билет и так катаемся
В безразличной к направлениям электричке.

.........................

Явь не уподобилась матроне.
Жизнь еще не в траурном убранстве.
Ты меня встречаешь на перроне
Захолустной станции Нью-Брансвик.

Что и даст мне силы. Параллельность
Рельсов обеспечат инженеры.
Мир не есть тотальная бесцельность,
Но и цель — зависит лишь от веры.

       Ньюарк--Нью-Брансвик--Ньюарк, 09-16.07.99

МАНХЕТТЕН

Манхеттен — моя хата,
Монах, нахал мохнатый,
То фан Махабхараты,
То охламон в обновке,
Мадонны в три обхвата,
В метро, как хлам, напхаты —
Не город — сцена МХАТа!..
Манхеттен — соль тусовки.

И в тот же хлам — таланты...
Манхеттен, и не хам ты?
В тебе далеком Ханты-
Мансийске мох на нотах,
Метельный дух поэта,
Но — нет тех нам, Манхеттен!
В неон и мех одеты,
Мы — на своих высотах!

Моне, Танах, газета...
Тутанхамон... О Лета! 
Хотенье мира, света!
Хоть ты не Мунх — а крикнешь...
А в темных кабинетах
И в томных миньонетах
Сквозит, что суть — в монетах.
Тих? Нем? Хамят? Привыкнешь.

На Таймс-Сквер утеха —
Все та же хунта меха
Махнет на стрит успеха,
Где тоном — хват набоба,
И хватит там на брата
И тех манто на Пятой,
И херес мутноватый
Сомнет хитину сноба.

Ах, мытари поныне,
Техномагнаты в тине!
Мух тянет к паутине,
А манит в хор — страна.
Хит-номинанты серы,
Но здесь, где в тоннах меры,
В сияньи нет химеры...
Манхеттен... Тьме — хана!

             Январь-апрель 2000

МЕНЕДЖЕР ЖМЕРИНКИ

Приснилось в дешевой гостинице
На фоне прерий Америки:
Инициатива — в Виннице
И босс мой — менеджер Жмеринки.

Калифы нор Калифорнии
Да швондеры тог Вашингтона,
Не слышащие за формою
Отсутствия сути вне звона —

Когда, выходя из образа,
Они прибегали к метафорам,
Был слышен кругом недобрый зов —
Что твой престарелый шкаф орал.

Когда же, достигнув Аляски,
Они забывали о Беринге,
Слыл спонсором вещей подсказки
Все он же — менеджер Жмеринки.

Кто не был рабом оберток —
Не впутать пафоса дебрям нас;
Но стройность шеренг когорты,
Увы, исключает маневренность!

И, слушая псевдоаллюзии,
Я слышал квазипословицы:
То ль мудрость, а то ли контузии,
От коих теперь нездоровится,

Но здравый смысл не выдержал,
Да так и снились истерики
Исполненных голытьбы держав
И вечный менеджер Жмеринки.

                   Август 2000

СИМФОНИЯ НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ПОДЗЕМКИ

"Красная птица" — прозвище старого, красного цвета, поезда нью-йоркского метро.

                      Si la vérité sort de la bouche du métro...

                                            Aboulker

По туннелям, где сырость и грязь стали частью пейзажа,
Где подземность путей утверждает: судьба есть анклав,
Из холодных глухих тупиков, где безвозрастна сажа
И расшатаны шпалы, как клавиши пыльных октав,

Где царят, претендуя на сходство с органом, колонны,
А ручьи между рельсов текут, как и встарь, под уклон,
И где, делая честь хоть Нептуну, хоть даже Харону,
Дождь на улице льет точно тем же дождем на перрон,

В каплях, стоне, шипении, свисте, ударах и звоне,
В очертаниях кафельных плиток, отпавших от стен,
Возникает, ползет лязгом, визгом иглы в граммофоне
Вальс — симфония — фуга — мотив на истертый катрен.

Те, кто ездят в такси, едут тем же маршрутом, но выше,
Те, кто ходят пешком, видят мир в бледно-розовом сне, — 
Но само представление о мостовой как о крыше
Порождает пассажи, никак невозможные вне:

Машинист "Красной птицы", седой тощий негр-бедолага,
Тормознет на зеленый, когда в его грезах промчит
Незабвенный товарный Монтгомери-Нашвилл-Чикаго,
Чьи напевы теперь андеграунд фальшиво бурчит.

В параллельности рельсов сквозят нити нотного стана,
Но затор на пути — ритм утрачен, и сбит метроном...
Плачь же, старый! терзай душу блюзами Нью-Орлеана —
Флейтой скрежет колес подпевает тебе за окном!

И умолкни, скрипач! пианист, кинь в огонь гонорар твой,
Когда ревом времен, ассонансом дождливому дню
Зарыдает Манхеттенский мост безутешною арфой,
Битый поездом, тучно ползущим к Де Калб-авеню!

Мчи ж сквозь вечную ночь и усладу синкоп семафоров,
Отбивай такты стыков катками своих колымаг,
Сквозь препоны заторов и тягостный тон разговоров,  
Крикунам вопреки, — дирижируй! Сегодня — аншлаг.


                                 Ноябрь 2000

                         
Волшебный вечер... солнце на закате,
Дорога вдаль, и ни души вокруг.
Мы здесь вдвоем, в невидимых объятьях
Прекрасных лет и этих милых рук.

Мы далеки от суеты вокзалов,
И лирика полетов не для нас.
Я был в краях, какие ты не знала,
Где ты была, я понял лишь сейчас.

И лишь в глазах твоих необъяснимо
Мелькнет печаль? свобода? непокорность?
А жизнь проходит, жизнь проходит мимо,
Ей дела нет, где радость, а где гордость.

Ты говоришь, не любишь мои песни,
И сам-то я не для тебя как будто...
Да брось! Какая разница? Мы вместе,
И будем. Может быть. Еще минуту.

                             1993

НОСТАЛЬГИЧЕСКИЙ БЛЮЗ

Поется

Возврат невозможен... Время бежит
На свой неоглядно-бесстрастный манер,
Пора бы спуститься на землю и жить,
Но он был патриотом невидимых сфер.

Он был патриотом невидимых сфер,
Распевая, как гимн, ностальгический блюз:
"Я хочу жить в СССР!
Верните же мне Советский Союз!"

"... Верните же мне Советский Союз!"
Да только распили страну на троих,
И, проходя исторический шлюз,
Плевали в родник, напоивший и их.

Плевали в родник, напоивший и их —
Мы на волне, а после нас хоть потоп!
Плывем по морям нечистот — но своих!
И нет никого, кто сказал бы нам "Стоп"!

И нет никого, кто сказал бы им "Стоп"...
Психоз тем и сладок — не виден пример.
И он понимал, что уже не сшить строп,
Но — он был патриотом невидимых сфер.

Он был патриотом невидимых сфер:
"Вы мне не указ, и я вас не боюсь!
Но моя родина — СССР!
Верните же мне Советский Союз!"

"... Верните же мне Советский Союз..."
И карта искромсанная лежит,
И фоном звучит ностальгический блюз —
Возврат невозможен... Время бежит.

                          Июнь 1999

***

Вильгельм Рентген, prix Nobel и мой друг,
Прислал мне недавно картинку в подарок:
Внутри белизна, темный контур вокруг,
А в самой среди, чернобархатно ярок,

Подобен рассыпанной саже на лист
И входу в туннель, если вам так понятно,
Круг, резко очерчен и форменно чист.
Гляжу на рисунок... забавно... занятно...

Вгляделся... мой бог! это ж снимок меня.
Ясней, чем такое, уже не бывает:
Три слоя, три сути. Снаружи — броня
(Как там говорят — по одежке встречают?).

Взломайте броню — там поэта душа,
Прозрачна, печальна и неповторима,
То криком, то шепотом, еле дыша,
То жути кладбищенских склепов, то Рима

Кладет на бумагу осколки картин...
Но в центре души, то, что выглядит сажей —
Там снова металл. Вот его ни один
Не сдвинет, не сломит, не вскроет и даже

Там не нацарапает имя свое:
Алмаз не берет эту сталь — не взыщите.
.........................
Сегодня с разбега вы ткнулись в нее.
Так вышло. Увы. Если больно — простите.

                      Нью-Йорк, 04.07.1999

ВЗГЛЯД ВВЕРХ В ЯСНУЮ ПОГОДУ

Воздушный шар и разведенные мосты —
Их меж собой роднит оторванность от жизни.
Возденешь к небу независимо нос ты,
Переходя от упоенья к укоризне,

И нам отмерится дорога на крыле,
Турбины, неземные аэровокзалы,
Манящие жарой на пляжи в феврале,
Зовущие, как встарь, начать отсчет сначала...

А перелет недолог, нетяжел совсем,
Прочерчен путь, и отклоненье невозможно:
В четыре двадцать — ввысь, назад в реальность — в семь,
С таможней — нет проблем, в гостиницу — несложно,

И многократность сводит лирику на нет,
И ощущенье пропасти давно забыто,
И в звоне колокола слышен звон монет,
И в дом стучать не надо — все давно открыто...

И только временами, глядя на Луну,
Сияющую в полдень — явно по ошибке —
Вдруг понимаешь: ходишь-то всю жизнь по дну,
Где все твои объятья, радости, улыбки

Суть разве что попытки взбаламутить ил,
При том, что океан — вверху и безраздельно...
И парадокс весь в том, что если ты и всплыл,
Падение назад, как правило, смертельно.

Вот так вот и живем. Не безысходность, но
Земное тяготенье. Водопад. Привычка.
Не горе, но насмешка: нынче — все равно,
Дверь запертой души откроет и отмычка.

И снова смотрим вверх. И не понять уже,
За что на все века прославился Сизиф-то...
Так тот, кто прожил жизнь на первом этаже,
Особо не страдал от недостатка лифта.
 
              Джерси-сити--Ньюарк, 04.08.99

ПАЛИНДРОМ

Палиндром... И ни морд, ни лап.
Хит стиха, нот, тона... Хит стих.
Бал, шансон! Око, нос нашла б?
Хиромант Ир зрит: на мор их.

                                  Июль 2000
 

                                To J.P.

I wish I could convey to you the meaning
of all the wittingly unspoken. For, since glory
shall pass, so there will be no sense in leaning
details of life to fit the sad and truthful story,

I will return. Don't ask me when it's going
to happen — there is no way to answer.
When feelings perish in the engines of a Boeing,
I quickly realize that I should dance where

I used to mourn. Because the mourning neither
reverses time, nor will it bring your soul
to join the solo choir. The wish to be there
makes me set out to run — to find that crawl

is all we do. And so I feel for those
prebooking trips on preinspected planes.
Life is not poetry, but reading prose,
I rather look for rhymes it contains.

Once in a year I write a poem on emotions —
when I come back, I'll show you my trash basket.
In this unhealthy world of twisted notions,
where there's a question, but no tongue to ask it,

I'm all alone. Like you, or everyone. Illusions
brought up by resonance are nice — let them remain.
But laws don't change reality. Conclusions
serve but to prove that logic is in vain

when there is difference in postulates. And even
a single word will make the border perfect,
not even mentioning the meaning. Thus, I'm leaving
with that in mind. And accepting as a bare fact

that solitude is not a matter of a hundred
years, but indeed the way of our being,
I will return. Although I've always wondered
how is it possible to live without seeing

that leaving and returning does not matter —
in fact, it cannot even change the distance;
but all that happens, happens for the better,
and what does not, shall never once be missed. Hence,

chance being universal law and vice versa,
making routes cross and fates so strangely intertwine,
life is an accident, my friend! a cynic scherzo.
I will return! To laugh. To grin. To smile. To shine.


                                   July 1999

Underneath Boston. Maverick station,
screeches of brakes and sparks flying off trains.
Being no believer in reincarnation,
I somehow trust in relaying my strains.

Starts you can make with machines are beating
one's wildest ideas of what might exist.
To be sure, this New Year's I received your greeting —
my name was something like fourth on the list.

Oh, there's no tragedy — nor is there sensation,
things coming with ease will go with ease.
Outbound train, Maverick station.
Stand clear of the closing doors, please.

Talk of backtracking or resuscitation —
nonchalant even if somewhat perplexed.
Boston. Blue line. Maverick station.
Airport will be next.

                              March 2000

                              To J.P.

Coming from the ages of the Scriptures,
Where of past memories is woven every sheet,
This is like a large book full of pictures,
One that I will never ever cease to read.

   Where are all my friends from years ago,
   Do they think of me, by any chance?
   Hope they are happy where they go,
   But there's no way I'd ever know
   What happened to my loved ones.

Those who made me wait for hours,
Those whom I could only bribe with flowers,
Those whom I made suffer and
I vowed to love until the end,
Then on the classroom bench I came
Back into our world again.

Mary from my college was the one I thought I'd miss,
Oh, was I happy when she gave my hand that tender little squeeze.
Not so nice was that girl from the bar,
But you don't have to be a star
In order to teach me to kiss.

   Where are all my friends from years ago,
   Do they think of me, by any chance?
   Hope they are happy where they go,
   But there's no way I'd ever know
   What happened to my loved ones.

I can't grasp it altogether
That she's quit my memory forever,
She to whom I promised I
Would either be with her or die,
And who one day, to my dismay,
Just walked away.

   Where are all my friends from years ago,
   Do they think of me, by any chance?
   Hope they are happy where they go,
   But there's no way I'd ever know
   What happened to my loved ones.

                            29 April 1999

Dark, remote place, suburb of nowhere, ten at night,
You and I, so young that in the future all's still bright.
Candles melting down and weird things whirling in my soul,
I race but I don't know where's the goal.

Jealousy had no right to be there — yet there it was,
Brave one day, the next I would be asking for remorse,
Kissing you good-bye and wondering whether that was it,
Going away refusing to accept the truth of my defeat...

   Maybe this is strange, but we never talked of love,
   Stunning bright were stars, but that was so far above.
   Endless days — or is it but one continuous dream
   Echoing back at me, 
      from the past, like a long desperate scream?

So it lingered on, in time, in life, and in my mind,
'Til the years remorseless put it fading far behind,
So remote that, hard as it may be to understand,
But I don't recall whether or not it had come to an end...

   Maybe this is strange, but we never talked of love,
   Stunning bright were stars, but that was so far above.
   Endless days — or is it but one continuous dream
   Echoing back at me, 
      from the past, like a long desperate scream?

                                     May 1999

LES HOMMES QUI PASSENT                          MEN THAT PASS BY


Les hommes qui passent Maman                    Men that pass by Maman
M'envoient toujours des cartes postales         Send me those bright Christmas cards from
Des Bahamas Maman                               Who-Knows-What Isles Maman
Les hommes qui passent tout l'temps             Men that pass like a glance
Sont musiciens artistes peintres                Artists or poets remnants of great
Ou comediens souvent.                           Ancient tribes of once.

Les hommes qui passent Maman                    Men that pass by Maman
M'offrent toujours une jolie chambre            Offer me rooms houses or suites
Avec terrasse Maman                             Cozy and nice Maman
Les hommes qui passent je sens                  Men that pass by are ones
Qu'ils ont le coeur a maree basse               That only hide envy behind
Des envies d'ocean.                             Challenging daring stance.

Les hommes qui passent pourtant                 Men that pass by Maman
Qu'est-ce que j'aimerai en voler un             One day I may be loving one
Pour un mois pour un an                         One week one year one month
Les hommes qui passent Maman                    Men that pass by Maman
Les hommes qui passent tout l'temps             Men that pass like a glance
Ne m'donnent jamais rien que d'l'argent.        They give me money but no chance.

Les hommes qui passent Maman                    Men that pass by Maman
Leurs nuits d'amour sont des etoiles            Their nights of love are stars that shine
Qui laissent des traces Maman                   'Til morning comes Maman
Les hommes qui passent violents                 Men that just come and run
Sont toujours ceux qui ont garde                Those losers who deceive themselves
Un coeur d'enfant perdant.                      Posing as if they won.

Les hommes qui passent pourtant                 Men that pass by Maman   
Qu'est-ce que j'aimerai en voler un             One day I may be loving one
Pour un mois pour un an                         One week one year one month
Les hommes qui passent Maman                    Men that pass like a glance
Ne m'donnent jamais rien que d'l'argent.        They give me money but no chance.

Les hommes qui passent Maman                    Men that pass by Maman
Ont des sourires qui sont un peu                Throw smiles at me but I see what's
Comme des grimaces Maman                        Behind that smile Maman
Les hommes qui passent troublants               Men that sink like the sun
Me laissent toujours avec mes reves             Leave me alone with all my dreams
Et mes angoisses d'avant.                       And my ideas of fun.  

Les hommes qui passent pourtant                 Men that pass by Maman  
Qu'est-ce que j'aimerai en voler un             One day I may be loving one
Pour un mois pour un an                         One week one year one month
Les hommes qui passent Maman                    Men that pass like a glance
Ne m'donnent jamais rien que d'l'argent.        They give me money but no chance.

                                                                     1999

Sous le ciel bleu il y a
Une cité dorée
A une porte transparente,
Par l'étoile éclairée.
Et dedans, un jardin,
Des herbes et des fleurs,
Oû vivent les plus beaux animaux
Qui soignent des malheurs.

L'un est un lion à la crinière fouguese,
Le second est comme un veau plein de yeux,
Avec eux, un aigle d'or cèleste
Dont le beau regard tu n'oublieras jamais.

Et c'est dans le ciel bleu
Que brille l'étoile d'amour,
Cette étoile est à toi, mon ange,
Elle est à toi toujours.
Qui aime, est aimé,
Qui est lucide, est saint —
Ainsi, soit que l'étoile t'éclaire
La voie vers ce jardin,

Oû vive un lion à la crinière fouguese,
Oû vive encore un veau bleu plein de yeux,
Avec eux, un aigle d'or céleste
Dont le beau regard tu n'oublieras jamais.

                                   1994

Sur un vaste tapis de feuilles jaunes,
Vétue d'une robe longue
Que le vent lui a cousu de crêpe de Chine,
Dans un porche, la fille d'automne dansait la valse boston.
La journée s'envolait,
Chantait le vieux saxophone.

Et de tous les alentours chez nous les gens venaient,
Les oiseaux de tous les toits se reunissaient,
En battant des ailes devant la petite danseuse dorée...
Il y a longtemps, longtemps que la musique y sonnait.


Que de fois je revois ce rêve long,
Ce rêve qui toujours m'étonne,
Où c'est l'automne qui nous joue la valse boston.
Les feuilles tourbillonnent et glissent,
Et lentement tourne le disque:
"Ne t'en va pas, reste avec moi, toi, mon caprice".
Que de fois je revois ce rêve long,
Ce rêve qui toujours m'étonne,
Où c'est l'automne qui nous joue la valse boston.


La maison, ivre de joie,
En oubliant ses ans
Et depuis longtemps éprise de sa jeunesse,
Ses murs se balançaient, toutes les fenêtres s'ouvrant, —
Elle offrait ce présent
À tous ses beaux habitants.

Quand les tons se calmèrent dans l'obscurité de la nuit —
Toutes les choses ont leur fin et leur origine, —
En s'attristant, pleurnicha l'automne d'une petite pluie...
C'était bon... Quel dommage que cette valse soit finie.


Que de fois je revois ce rêve long,
Ce rêve qui toujours m'étonne,
Où c'est l'automne qui nous joue la valse boston.
Les feuilles tourbillonnent et glissent,
Et lentement tourne le disque:
"Ne t'en va pas, reste avec moi, toi, mon caprice".
Que de fois je revois ce rêve long,
Ce rêve qui toujours m'étonne,
Où c'est l'automne qui nous joue la valse boston.

                                        2001

Out of sight,
Voices, faint,
Dark, calm night,
And you, you are no saint.
Faithless arms' embracing will not work,
Petersburg!

Free me up,
Drop your spurs.
The Neva,
Bitter verse,
And a simple tune at a moaning pitch
Under the bridge.

In the lead-colored waves,
A reflection of fates,
Sparkle of marvelous eyes
Of all those men you loved
And of those men you starved
Not once and not twice.
Dice were thrown, lots drawn —
You won on your own,
But you loved us all just till dawn,
Only until dawn!

Cells forgive —
Iron-clad,
Just try to live,
Don't go mad!
Made us drunk with heart-tormenting herb,
Petersburg!
Made us drunk with heart-tormenting herb,
Petersburg!

Hair is gray —
What remains,
Arms betray
Traces of dark-blue veins,
But, my god, you do own all the rights
To our lives!
You're my god, you do own all the rights
To our lives!

                                             2001